Политзаключенный

Преступная организация – 2

 

Бороться с такими тупыми врагами даже не доставляет удовольствия. Администрация лагеря почему-то была уверена, что я склоню голову, попрошу прощения…А они милосердно меня простят за то …, что я читаю книги.

Седьмого апреля я отправил официально, через цензуру обращение Карпачевой по этому вопросу. Мне казалось, что администрация просто выбросит это письмо. Я не сомневался в этом ни на минуту, даже когда меня вызвали в спецчасть и дали бумажку с выходным номером моего письма. Формально якобы отправили. Однако не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что наштамповать таких бумажек администрация лагеря может килограммы, а само письмо при этом выкинуть.

Через пару дней после отправки письма вызывает меня Левашов. Он, как всегда, принес газеты.

-  Ваш Ждан передавал, - Левашов неестественно смеется, - что вы не правы. Он очень уважает коммунистов, и сам коммунист.

От неожиданности я обалдел. Значит, Ждан читал мое обращение. Теперь я уже был практически на 100% уверен, что мое письмо никуда из зоны не вышло.

- А с чего он взял, что я не прав, - задаю вопрос в лоб. Может, отрядник проговорится…

Нет. Молчит, только плечами пожимает – опытный, лишнего не скажет.

- Он, что, читал мое письмо? Он не имел права его читать! Хорош «коммунист» липовый! Маску надел?

С лица отрядника сползает усмешка…

- Передайте ему, Олег Владимирович, что я так просто его в покое не оставлю, - говорю я, - я ведь просил разорвать этот рапорт. Он, как баран, уперся. Ну, так пусть пеняет на себя.

В середине апреля, в один из дней, я вышел из барака в «локалку». Мимо меня проходил майор Ждан. Поступь, как у генерала. Заметил меня случайно, и опять проявил слабость. Выдержки вообще нет – один гонор.

- А Вы лжец, - повернулся он ко мне, - Вы написали в своем обращении неправду.

- А Вы – преступник, - отпарировал я.

- Почему? – Искренне удивился Ждан.

- А потому, что Вы, прочитав мое письмо Карпачевой, нарушили закон. Обращения в прокуратуру и Уполномоченному по правам человека не читают, - провожу маленькую лекцию.

На лице Ждана недоумение: как же так? Он, майор, не может читать писем этих полулюдей, недочеловеков – зеков!

Все это я вижу у него на лице.

Говорить больше не о чем. Он поворачивается и уходит.

- Я же Вас предупреждал, что так просто это дело не оставлю, - бросаю ему вслед.

Ждан тормозит – да, он промолчать не в силах!

- Я Вам два раза давал возможность отступить, - Ждан говорит тихо, вроде, спокойно, но я вижу, как нижняя губа у него трясется, да и в глаза не смотрит, - слабак!

Я почти физически чувствую, что это не соперник. Я сильнее его духом и правдой.

- У Вас была возможность отступить, убрать книги, Вы не захотели, - продолжает Ждан.

- А Вам бы очень хотелось, чтоб я поклонился, - меня разбирает веселая злоба, - может, еще прощения попросить? Не будет этого! Я прав, и докажу это.

- А я Вам обещаю, что все равно найду способ доказать, что Вы лжец, - огрызается он и быстро уходит.

Итак, бюрократическая машина буржуазного государства закрутилась. Почти каждый вторник меня вызывали в спецчасть на прием.

30 апреля 2008 года мое обращение переправлено из Секретариата Карпачевой в Донецкий областной департамент ГУИН, за номером 10.3\9 – Я106899.08\05 – 15. Я насторожился. Карпачева редко переправляет в Департамент жалобы зеков. Нарушается сама логика обращений граждан. В сути моей жалобы просят разобраться тех, на кого я жалуюсь. Не надо быть пророком, чтоб знать, чем заканчиваются такие «разбирательства».

Старший лейтенант Грабовский сам пришел к нам в отряд. Вызвал меня в кабинет.

- Из Киева в Донецк пришла Ваша жалоба, мне позвонили, чтоб я разобрался, - заявил Грабовский, крутя в руках какую-то бумажку, - надо написать подробное объяснение.

- Я уже писал объяснение, в деле должно быть, - я посмотрел на Левашова.

- В деле – это в деле, - возразил Грабовский, - нужно еще одно.

- Хорошо, - пожал плечами.

За годы тюрьмы выработалась привычка оставлять копии своих обращений. И я без труда написал очередное объяснение.

Снова захожу в кабинет. Левашов с Грабовским сразу замолчали, хотя перед этим что-то бурно обсуждали.

«Наверное, обо мне, - пролетела мысль, - враги, они и есть враги».

- Вот написал, - и протягиваю Грабовскому исписанный лист.

Он быстро читает,

- Ну, скажите, не смешно ли это? – я показываю глазами на бумагу.

- Что? – Грабовский вопросительно смотрит на меня.

- Сама причина всех этих разборок. Ведь Вы отказались меня наказывать еще 2-го апреля. Кому это надо?

Грабовский пожимает плечами и качает головой. Молчит.

Они боятся начальства, боятся друг друга, они боятся сами себя, и умеют только качать головой и пожимать плечами.

*   *   *

Почти месяц в Департаменте «разбирались». И родили, наконец-то, бумагу. Она грозно подписана начальником Донецкого департамента полковником внутренней службы Чепаком А., датирована 19 мая 2008 года № 5-Я-506. Это ответ на мое - № 10.3/9 – Я 106899.08/05 – 15 от 30 апреля.

Результат предсказуем. Мне напоминается, что хранить можно только 10 книг и – как приговор: «Нарушений со стороны администрации не выявлено».

Хорошо же Грабовский «разобрался»! Теперь я не сомневаюсь, это мое обращение до Киева не дошло. Подделать бланк Секретариата по правам человека  - плевое дело для Донецкого департамента.

Хорошо, что я отправил копию моего обращения, минуя цензуру лагеря. По-другому с преступной организацией, именуемой ГУИН, бороться попросту невозможно.

Вместе с этим бодреньким ответом Чепака 20 мая пришла еще одна бумага за № 10.3/8 – Я107608.08/05 – 15, моя повторная нелегальная жалоба переправлена из Секретариата Карпачевой в прокуратуру Донецкой области. Вот теперь есть надежда , что будет объективное рассмотрение.

Пришло письмо из Москвы. Наталья Олеговна Глаголева 28 мая 2008 года организовала митинг возле Украинского посольства в Москве. Передали дипломатам резолюцию митинга. В ней были перечислены все нарушения наших прав. Всех! Ильи, Саши, Богдана, Игоря. И мое, совершенно идиотское, «книжное дело» упоминается. Данная резолюция отправлена во все украинские властные инстанции. От Ющенко до Минюста!

Спасибо товарищи! Это весомая помощь! А 3 июня в лагерь пришел Торезский прокурор по надзору, который курирует наш лагерь. Принял он меня в кабинете начальника колонии.

- А-а, здравствуйте, - любезно встретил он меня. Это был совсем молодой, дискотечного вида паренек. Встретив его на свободе, никогда бы не подумал, что он – прокурор. Замаскировался!

- Ну, как там дела в марксизме-ленинизме? – улыбаясь, спросил он.

- Нормально! Ведем священную борьбу с преступным государством, - так же весело ответил я.

- Ну, зачем Вы так сразу – преступное государство, – засмеялся он, - что там у Вас произошло?

- Рапорт написан незаконный за хранение десяти книг и сделано официальное предупреждение. Я требую, чтоб это взыскание сняли. Наложили его на меня для того, чтоб было на что сослаться, когда администрация будет отказывать мне в помиловке. Мне это не надо.

- Гм, понятно, - согласился прокурор, - напишите все подробно.

Он протянул мне лист бумаги и, прохаживаясь возле стола, продиктовал «шапку» этого объяснения. Адресовано оно было прокурору Донецкой области.

- А мне сказали, - вдруг продолжил он, - что на Вас не наложили взыскание, а отделались профилактической беседой.

- Врут, - отрезал я, продолжая писать, - если не верите, посмотрите мою карточку.

«Ага, они испугались и хотят скрыть факт взыскания, - подумал я, - но это так тупо!»

- А еще, - продолжил я уже вслух, - я оставил себе на память листовку под громким названием «Тревога!», которая висела в отряде на доске объявлений, там конкретно написано, что 25 марта мне сделано предупреждение.

- Ясно, - кивнул прокурор и вышел из кабинета.

Еще через 15 минут он быстро прочитал мое объяснение.

- А здесь Вы указываете Поволоцкого и Ашетова, они могут подтвердить все? – спросил он.

- Они живут со мной по соседству и в одной куче с моими лежали их книги. Да, они могут подтвердить. Вызовите их.

- Обязательно вызову.

Прокурор действительно вызвал и Костю, и Артура. Чувствовалось, что на прокуратуру Донецкой области надавили из Киева, чтоб те объективно разобрлись

*   *   *

Все это происходило 3 июня. А уже 5-го ночью к нам в барак явился Ждан. Костя, как всегда, ночами сидел в каптерке и рисовал. В эту ночь интуиция его не подвела. Он раньше ушел из каптерки, потому что неожиданно стал плохо себя чувствовать.

Костя разделся и вернулся в «кабинет» завхоза, чтоб в журнале записаться к врачу. За этим занятием его и застал Ждан.

- Осужденный, почему Вы не спите? – вполне дружелюбно спросил майор.

- Плохо себя чувствую, к врачу записался, - Костя внимательно посмотрел на Ждана. Тот начал двигать сумки зеков, хранящиеся в каптерке. Не для того, чтобы что-то найти и обнаружить нечто запретное, а так - по привычке.

«Он не помнит меня в лицо, - про себя усмехнулся Костя, - у него в голове вместо мозгов – дерьмо

Костя участвовал в ситуации 25 марта при шмоне, пытаясь тогда объяснить Ждану, что на наре есть и его книги… Ждан тогда не стал его слушать, изгнав по хамски из барака.

В тот день Костя не стал портить себе настроение. В этот день он шел на свидание – у него была свадьба…

- Идите спать, осужденный, - не глядя на Костю, сказал майор.

Костя начал пробраться к выходу из каптерки.

- Кстати, осужденный, как Ваша фамилия? – между прочим, небрежно, без интереса спросил Ждан.

- Поволоцкий.

- А-а, Поволоцкий, - режимник стал похож на сторожевого пса в боевой стойке, в злых глазках блеснул хищный огонек, - никуда Вы уже не идете. Вернитесь!

«Вот, сволочь, фамилию мою запомнил, - подумал про себя Костя, - значит визит к прокурору даром этому идиоту не прошел».

- Поволоцкий, а почему Вы не в форме одежды? – начал глумиться Ждан, - а где Ваш нагрудный знак? Я напишу на Вас рапорт!

Ждан замолчал. Костя тоже безмолвствовал. Вступать в препирательства с этим негодяем было бесполезно.

Вдруг лицо Ждана исказила издевательская улыбка, похожая больше на гримасу:

- Что, Поволоцкий, теперь это не похоже на политические преследования?

- Это, как сказать…

Утром Костя мне все рассказал.

- Значит, так, если они вас начнут прессовать, я объявлю голодовку. Вы сразу сообщите  хозяйство».

А 18 июня меня вновь вызвали в спецчасть. Пришла бумага из Донецкой прокуратуры, датированная 11.06.08. за № 16-9089-08, с подписью заместителя прокурора области, старшего советника юстиции В. Павлова.

6 июня 2008 года в прокуратуре было принято решение, что наложенное на меня 25 марта взыскание незаконно и потому отменяется. Руководству колонии указано на необходимость строгого соблюдения Уголовно-исполнительного законодательства и проведение служебного расследования с одновременным решением вопроса о привлечении к дисциплинарной ответственности служебных лиц, по вине которых были допущены нарушения закона против меня.

*   *   *

Все! Еще один акт этой трагикомедии под названием «Борьба с преступной организацией ГУИН», закончена. Но в этом театре абсурда есть еще и антракт.

В 20-х числах июня меня вызвал в кабинет наш начальник отряда Левашов. В этот день с самого утра у меня болела голова и, намучавшись, часов в 12 дня я лег спать.

Левашов разбудил меня. В кабинет к нему я зашел, еще до конца не проснувшись.

- Вот у нас есть общественная нагрузка, - начал он сразу, - согласно статье 127 Уголовно-исполнительного кодекса, в отряде должны быть ответственные за физкультуру, спорт, духовную сферу, библиотеку. Я предлагаю записать Вас ответственным за библиотеку.

- Пишите, что хотите, - буркнул я, мечтая лишь о том, чтоб Левашов оставил меня в покое.

- Нет, так нельзя. Вы должны написать заявление. Дать свое согласие. Расписаться…

Пока я слушал эту короткую тираду Левашова, мой мозг медленно проснулся.

- Скажите, а Вам самому не смешно? – прервал я его, - то Вы меня за хранение книг наказываете, то библиотекарем хотите сделать?! Какое-то раздвоение личности…

- Но с Вас же сняли это взыскание…

- Кстати, а кого наказали? – поинтересовался я.

- Меня, - грустно ответил Левашов и нахохлился, как воробей зимой.

- Олег Владимирович, у меня одна просьба к Вам – оставьте меня в покое! Ничего я писать, а, тем более, подписывать не буду. А мои книги всегда при мне. И люди, если захотят, будут читать и без Ваших должностей, заявлений и остальной бюрократии.

- Хорошо, - лицо Левашова перекосилось: очередная попытка взять меня на крючок и поставить в зависимость от администрации сорвалась.

Эпилог

Вроде бы, на этом в истории с книгами можно поставить точку и подвести итог.

Идиотизм майора Ждана, который слишком уж рьяно выполнял преступное указание СБУ, написав рапорт за такую мелочь, на которую можно было и внимания не обращать, потянул за собой цепочку преступлений и просто отвратительной подлости и лицемерия тюремщиков, которые я воспринимаю как моральное издевательство надо мной.

Сам майор внутренней службы спасал свою негодную шкуру и репутацию, наплевав на элементарную порядочность и закон. Прочитал мое письмо Карпачевой, а потом, используя свое мерзкое служебное положение, оскорбил меня, назвав лжецом, пытался запугать меня и Костю, поймав на каком-нибудь нарушении, и тем самым отомстить за нервотрепку с прокурором.

Ждан – это эталон подлости, низости и преступной, доведенной до идиотизма исполнительности.

Но был в этой истории еще и неведомый цензор, который благодаря своему служебному положению вскрыл письмо, нарушая закон. Следовательно, цензор есть преступник, холуй СБУ. Прикрываясь ахинеей о «национальной безопасности», они творят свое черное дело.

Был старший лейтенант внутренней службы Грабовский, который 2 апреля поступил, как мужчина и не стал меня наказывать, справедливо заявив, что состава нарушения нет. Но по указке Донецкого УИН, чуть позже, Грабовский показал чудеса подлости. Высшее начальство приказало и Грабовский, как хамелеон, поменял цвет своей шкуры. Ведь это он написал, что «нарушений со стороны администрации не выявлено», хотя еще месяц назад думал и говорил противоположное.

Был солидный дядя, лицо, представляющее ГУИН в Донецкой области – Чепак. Ему плевать на жизнь и судьбы заключенных. Он не разбирается в жалобах, действуя по принципу: «Тюремщик всегда прав». Не проверив, не разобравшись, он подписал лживую бумагу. Он ведь знал, что спрос с него, как с гуся вода.

Был неведомый клерк из Департамента, соавтор Грабовского в написании лжи. Как лихо со служебным рвением, щелкнув каблуками, они подставили своего начальника Чепака, выставив его лжецом. Но ему, я думаю, не привыкать.

Был прапорщик внутренней службы Криштоф. Как безвольная гулящая девица, которая никому, даже первому встречному мужчине, не может отказать, он не смог сказать «нет» Ждану, отказавшись писать рапорт. Он мог хотя бы разобраться, поднявшись с улицы в жилую секцию во время шмона, чтоб увидеть своими глазами все, о чем будет писать. Но он не сделал этого. Приказ начальника для него выше закона, важнее совести и чести.

Левашов так же с психологией гулящей девицы. Рявканье первого зама Короткого: «Накажи его своей властью!» -  для Левашова, как Глас Божий. Дрожь и слабость в коленках! Он тоже мог бы разобраться и не наказывать меня вообще. В глубине своей душонки он понимал, что поступает незаконно, но для него рычание начальства выше любого закона.

Вот так прокуратура еще раз блестяще доказала, что ГУИН – это преступная организация, кишащая жадными, подлыми, а, главное, бездумно исполнительными преступниками в погонах, для которых понятия чести и совести – пустой звук.

Может, после этого найдется еще какой-нибудь псевдокоммунист, который посмеет сказать, что ГУИН – это благородные стражи преступников, рыцари без страха и …?

Но, эти господа, которые не видят дальше собственного носа, не могут не ошибаться, потому и значения их словам придавать не стоит.

Не стоит так же думать, что я идеализирую прокуратуру.

Все очень просто: МВД, ГУИН, прокуратура, таможня, налоговая инспекция, суды – это карательные отряды преступного буржуазного государства. Они прогнили, как и все государство от коррупции, беззакония, подлости и жестокости. Они уже давно превратились в преступные организации, подобные гитлеровским СС и гестапо, ОУН-УПА и бандам «лесных братьев».

А с преступными организациями разговор один – они должны быть уничтожены. В противном случае они уничтожат нас, ведь именно для этого они и создавались буржуазией.