Андрей Яковенко, политзаключенный

Преступная организация

Администрация лагеря усердно бьется, чтоб сохранить свои действия в глубокой секретности. Ничего не получается. Достоверная информация в виде сплетен и слухов бродит между зеками, передаваясь от одного к другому.

В самом начале 20-х чисел марта 2008 года, числа 21-го - 22-го я случайно узнал, что в нашу Торезскую колонию приезжали СБУшники. Редкое явление даже для такого заведения.

Покуривая, мы обсуждали это событие. Официальная причина визита охранки – проверка режима секретности.

Что ж, для них это очень важное дело. Все свои поступки, все, что происходит в лагере, администрация хранит в строжайшем секрете от общественности. Информация в газетах или в программах TV для них – ЧП, граничащее с испариной на лбу и обмороками.

Все это кодло похоже на вампиров. Только их вытягиваешь на солнечный свет, так сразу, издавая вопли, они превращаются в кучку зловонной субстанции.

Я размышлял, прекрасно понимая, что сотрудники СБУ – это непримиримые злобные, лишенные чести и совести враги, следовательно, визит этих негодяев в лагерь, где сижу за колючкой и я, не может быть обычной проверкой «режима секретности». Не тешу себя иллюзиями, что они забыли о моем существовании.

Но все это были предположения, а ведь во всем и всегда нужны доказательства. И они не заставили себя долго ждать.

- Андрюха, а что ты пишешь? Помиловку?

Отрываюсь от своего постоянного занятия и с интересом смотрю на задавшего этот вопрос.

Хитрые бегающие глазки, длинный, острый нос. Он так и хочет засунуть его в мою рукопись. Этот человек никогда не задавал мне такого рода вопросы. Он вообще очень редко со мной разговаривал. И вдруг такой интерес!!!

Прекрасно понимаю, что он ко мне никогда бы не подошел.

Вот она – первая «ласточка» визита охранки в наш лагерь! Им нужна информация.

- Некролог пишу на всех вас, - довольно грубо, но со смехом говорю я.

В ответ – тишина – лишь огромные, с пятаки перепуганные глаза.

25 марта 2008 года. Утро. Довольно отвратительное, серое. Уже успел сделать зарядку и вылить на себя ведро ледяной воды. Все по плану. Настроение чуть улучшилось. Часов в 9 утра по всему лагерю несется звук, выворачивающий наизнанку душу. Это сирена. Она похожа на сирену противовоздушной обороны. Такие сирены звучали в советских городах перед бомбежками во время войны.

Здесь – это не бомбежка, это шмон.

В наш барак вваливается с видом наглых хозяев человек десять сержантов и прапорщиков. Возглавляет их пару офицеров. Некоторые одеты в «гражданку». Значит, их для этого мероприятия вызвали из дома.

Мерзкая работа! - Копаться в чужих вещах. Ведут себя развязано, вызывающе. Это маска! Под ней спрятаны отвратительно трусливые душонки и чувство собственного ничтожества.

- Всем выйти на улицу! – командуют тюремщики. Наверное, они так же и с такими же выражениями рож командовали и 100 лет назад. У тюремщиков и палачей характер не меняется.

Выхожу в «локалку». На входе стоит прапорщик Криштоф. Постоянно, якобы смеющийся, но всегда себе на уме. Его показное веселье – тоже маска.

Еще раньше он рассказывал, что он поляк. Я настаивал, что он немецкий еврей. Так и шутили.

Криштоф лениво проверяет карманы у всех, выходящих из барака зеков. Он одет в какую-то молодежную «пепсикольную» куртку со змейками. Она чрезмерно коротка и смотрится на нем, как на корове золотая сбруя. На голове бейсболка, надетая козырьком назад. Это придает Криштофу еще более дурацкий вид.

- Ты представляешь? – весело обращается он ко мне, - зарплату, деньги не дали опять!

- Иди, продавай Чупа-чупсы, - огрызаюсь я вполне дружелюбно.

- Не-е-ет. – улыбается он, показывая крепкие зубы, - мне до пенсии чуть-чуть осталось.

- Вы ради этой своей пенсии готовы даже сексуальные услуги предоставлять, - бурчит кто-то из зеков.

Криштоф делает вид, что не слышит.

Я поднимаюсь наверх, в жилую секцию. Что ж, я это предчувствовал!

На моей наре сидит майор Ждан, режимник, старший во всей этой оргии. Опухшее лицо, темные круги под глазами… Весело же с водочкой, судя по виду, он провел предыдущий день!

Вокруг него разбросаны по наре мои вещи из тумбочки. Зубная щетка, крем после бритья, кисет с табаком… Все свалено в кучу.

На лице майора видны усиленные потуги к мысли, трудно ему, наверное…

Сажусь напротив. Мне просто смешно смотреть на этого «офицера».

- Чем могу помочь? – спрашиваю я.

Ждан чувствует в моем голосе иронию.

Я понимаю, что этот тюремщик пришел по мою душу. Другие тумбочки, вещи и книги в нашем бараке его не интересуют.

- Андрей Олегович, Вы нарушаете правила внутреннего распорядка. Книг можно хранить не более пяти штук.

- Вы ошибаетесь и пользуетесь устаревшими данными, - усмехаюсь я, - по новым правилам можно хранить до десяти книг. Тем более, это все учебники по марксизму. Я их изучаю. И Вы это знаете.

- Вы нарушаете правила, - как баран, настаивает Ждан, - уберите книги.

- Не уберу! – я начинаю приходить в ярость, - может, Вам не нравятся именно коммунистические книги?

Услышав нашу перепалку, ближе подходит несколько офицеров. Начальник нашего отряда, Левашов укоризненно качает головой.

- Я не хочу Вас слушать, Яковенко, - Ждан не выдерживает разговора и встает, - Вы занимаетесь демагогией и говорите чушь.

- На каком основании Вы так со мной разговариваете? – этот бред алкаша мне уже изрядно надоел.

Ждан начинает идти к выходу, но останавливается. Обрюзгшее лицо его покрывается пятнами:

- Уберите книги, иначе я напишу рапорт!

- Не уберу! Я имею право держать при себе и изучать учебники!

Чувствую, что с этим упертым договориться невозможно. Он получил конкретное задание и все равно напишет рапорт. Уговаривать его – ниже моего достоинства, тем более, это бесполезно. Ждан выполняет распоряжения СБУ.

- Я оставляю за собой право обращаться к Карпачевой и в Евросуд! – еле сдерживаясь, говорю я.

- А Вы не пугайте меня, Яковенко! Плевать я хотел и на Карпачеву, и на Ваш суд.

Все. Занавес. Конец первого действия.

- Он приходил именно к тебе!

Об этом говорят все, но я это и сам знаю.

Майор Ждан. Бывший офицер Советской Армии. Ракетчик. Его уволили из армии. Говорит, - по сокращению. Скорее всего, врет! Выгнали за пьянство. Эта версия больше похожа на правду. Присягал советскому народу. Хотя подобные субъекты плевать хотели на присягу. Для них нет ничего святого. После армии он приехал в Украину и устроился тюремщиком в лагерь. Надо же до пенсии доработать! И, как видно, готов выполнять любые приказы, кого угодно.

До 1 апреля администрация выдержала паузу. Я, правда, ждать не стал. Написал обращение Карпачевой. Ведь причина рапорта глупая и преступная. Такое прощать нельзя. Знаю, для чего все это делается.

Илья написал помиловку. Ему отказали. Секретариат Ющенко тупо сослался на мнение администрации. А администрация «против» помилования Ильи. Хотя у него нет нарушений, да и кочегаром в лагере работает…

Мое прошение о помиловании СБУ решило упредить. Вызвали такого вот Ждана и дали ему задание понавешивать на меня несколько взысканий. Кто потом будет разбираться, за что эти взыскания? Нарушения – и все тут! Освобождать нельзя! Как у них все просто!

В один из дней прибежал Криштоф:

- Что случилось? Я слышал, ты Карпачевой пишешь?

Я доволен. О том, что я пишу Уполномоченному по правам человека, знают уже все.

- Виталик, ты представляешь, Ждан рапорт написал за книги и вещи!!! Дурдом какой-то, - с напускным возмущением рассказываю я, при этом, будучи полностью спокоен, потому что знаю, что делать.

Криштоф смотрит на нару. На ней так и стоят мои книги.

- И самое смешное, - продолжаю я, - книг всего десять! Что я нарушил?!

- Да, несерьезный рапорт, - изрекает Криштоф и быстро удаляется.

Все понятно – разведчик пришел разузнать обстановку. Пусть.

2 апреля продолжился день Дурака. Меня вызвали на профилактическую комиссию.

- Что-то я ничего не пойму в этом рапорте, - ответственный по воспитательной работе ст. лейтенант Грабовский удивленно переводит взгляд с меня на нашего начальника отряда, - что это такое?

- Могу объяснить, - решил помочь я, - скажите, сколько я могу держать при себе книг?

- Согласно законодательству – десять.

- Так вот, уже 1,5 года у меня хранятся десять, ну, может, пятнадцать книг по марксизму, Вы же меня знаете.

Грабовский утвердительно кивнул.

Я продолжил:

- 1,5 года никого это не интересовало, и вдруг пришел майор Ждан, и эти книги превратились в рапорт.

- Тут еще речь о каких-то вещах…

Я снял с веревки белье и уже собирался сложить в сумку. Это, что, нарушение?

Или мы не люди?

- Олег Владимирович, что это такое? – Грабовский, судя по всему, все понял и повернулся к отряднику, - я не вижу тут нарушения и наказывать не буду. Идите к первому заму. Нет, подождите. Рапорт написан Криштофом, причем здесь Ждан?

Я смеюсь про себя: ай, да, Криштоф!

Вот почему он прибегал ко мне и пытался все разузнать! – Молодец, Ждан - подставил прапорщика, желающего на пенсию!

Грабовский поднял трубку телефона:

-Да, а есть майор Ждан? В отпуске? Понятно, – и положил трубку.

- Я наказывать его не буду.

Первый зам Короткий разбираться не стал.

- Что ты сюда пришел? – набросился он на Левашова. Закуривал и бросал на стол рапорт, едва пробежав по нему глазами, - сделай ему замечание, да и все.

Левашов шамкал губами и, не глядя мне в глаза, как автомат, бубнил себе под нос:

- Вам официально делается замечание, но Вы можете получить поощрение…

- Кто? Я? – мне стало смешно, - Вы взыскание мне пишете за книги!!! Как будто я водку пил! О каких поощрениях Вы речь ведете? Вам дадут команду СБУшники, и Вы же будете писать рапорта на меня за каждую мелочь! Или это не так?

Левашов скривился и опять, шамкая губами, изрек:

- Не исключено. Да, не исключено!

- Вообще такие рапорта надо просто рвать и выбрасывать! Это же обыкновенный дурдом, - усмехнулся я.

- Не могу, - Левашов пожал плечами.

В этот момент он мне показался дряхлым старцем. А ведь ему всего 33 года!

Хороша у них работка! Она проклятием довлеет над ними, заставляя пить водку, чтоб залить свою подлость и низость. Они играют жизнями и свободой людей, берут взятки, воруют у заключенных продукты… И эта работа превращает их до срока в стариков.

Но их почему-то не жалко…