------------------------------------------------------------------------------------------

В. Озеров

ПЛУТИШКИНА СКАЗКА

Часть 4

К А П И Т А Н   Т И Г Р

(отрывок)

1 9 9 3

-----------------------------------------------------------------------------------------

13.

Ну вот и все. Наутро приговор

            Мне кто-то зачитает перед строем

   И огласится залпом узкий двор,

            И тело где-нибудь во рву зароют.

           Спят в камерах друзья тяжелым сном.

           Ну что ж, мы сами выбрали дорогу

 И я жалею только об одном -

           Что сделать я успел не так уж много.

            А больше, право, не о чем жалеть.

            Конечно, горько с жизнью расставаться,

  Но я бы не простил себе вовек,

            Когда бы в стороне решил остаться...

Радужный Кот вздохнул и поморщился. Здорово же от него воняет па­леной шерстью... Черт бы побрал этих молодчиков герцога Сурского! Ис­портили ему такую роскошную шкуру! Хорошо, что Плутишка не видит, она бы просто в ужас пришла.

Кот попытался пошевелиться, но тут же стиснул зубы от боли. Оча­ровательная манера - освободить от цепей прикованного к стене для то­го, чтобы его можно было избивать одновременно с четырех сторон, а по­том, когда он упадет, бить его еще и ногами. Хорошо, что Плутишка это­го не видела, ей могло бы стать плохо.

Кто-то, конечно, скажет, что он сам виноват - не надо было гово­рить герцогу в лицо, что он о нем думает. Интересная мысль. Не гово­рить подлецу, что он подлец, чтобы он не обиделся. Выходит, если он обиделся, то имеет право приказать избивать тебя? Но ведь надо же ког­да-то сказать подлецу, что он подлец. Потому что, если просто молчать, "презирая в душе", это не остановит зло и ты тоже будешь его молчали­вым соучастником, какие бы убедительные оправдания ни находил для се­бя.

Сказать подлецу, что он подлец... Ах, если бы там, на холме, где они с Альтерэго стреляли в солдат герцога Сурского, можно было, не стреляя, просто сесть и поговорить с ними! Ведь не все же они до пос­леднего закоренелые мерзавцы. Иногда бывает так, что всего одним сло­вом в чужой душе можно пробудить Свет, если хоть одна его искорка сох­ранилась там, не смотря на власть Тьмы. Если б так можно было бороться за каждого! Но поздно... Раньше, раньше надо было это делать. Потому что с первым выстрелом слишком многое изменяется - и вокруг, и в тебе самом.

          Каким он сам был раньше? Он ведь терпеть не мог всяких драк, и даже вид крови на собственной лапе действовал на него очень сильно. Да, теперь все иначе, он сумел победить даже страх смерти, но... Все же он был бы счастлив, если б не было необходимости брать в руки оружие.  Никогда и нигде. Но иногда приходится. Если все уже испробовано, но Зло,  Тьма,  не желает остановиться. "Последний довод короля" - так писали на пушках в те времена, когда они еще стреляли маленькими круг­лыми ядрами. Если вдуматься, мысль сама по себе верна - последний до­вод. Последний! Когда все иное уже испробовано, но оказалось бессиль­ным. Только тогда... И конечно же - во имя чего. Это - главное. Но "Не имеет значения!" - кричат многие. - "Этот последний довод отвратителен всегда!". Для них нет разницы между грабителем, убийцей - и встающим у него на пути солдатом? Потому что в руках солдата тоже оружие... При­ятно, наверное, упиваться своей непорочностью, предавая анафеме меч Альтерэго - пребывая в то же время под защитою этого меча! Прав был тот Медик, который написал однажды для всех этих утонченных натур:

В минуты эти,

когда ты читаешь мои слова -

где-то

на белом свете

кому-то уже не встать,

и все это - чтобы ты

мог читать.

Слишком в лоб для утонченных натур. Они этого не любят. Им бы ню­ансы потоньше. Смешное слово - нюансы. Какие-то маленькие любопытные зверьки. Или инопланетяне. Нюансы. Жители планеты Нюан.

Хотя, кто станет отрицать - нюансы штука нужная. Один небольшой нюанс может изменить все дело. Впрочем, это значит, что он лишь казал­ся небольшим, незначительным...

Да, но он вообще-то не об этом думал... А о чем? Черт, как гудит голова, мысль ускользает... Ах да, "слишком в лоб"... Но ведь есть ве­щи, о которых нельзя, просто нельзя говорить иначе. "Иди и смотри". Кажется, это из Библии. Да, из Откровения. Откровение - Апокалипсис. Господи, почему так много тех, кому для открытия Откровения нужен ка­кой-нибудь "апокалипсис", разразившийся над их головою? Впрочем, мно­гие и тогда предпочитают заткнуть уши и быть в стороне. Они хотят, чтобы Им "сделали красиво". И что же?...

Нанизывать слова на слова

- ради музыки слов, языком обкатывая горошины-звуки? Изощряться в метафорах и сравнениях, воздвигая вычурные соборы,

полные презрения к тем,

кто по жизни идет, словно в поле за плугом,

и падает ничком в борозду,

как семя?

И единственной формой достойной считать преломление в образах

- даже того, что прекрасно в своей простоте и в величии вечном превыше сравнений?

Преломлять даже то, что должно оставаться жестокою, голою правдой, чуждой даже единственной ноты искусственной или фальшивой?

И -

во имя чего? Взгляните!

 

Нас учили:

Превыше всего -

Человек.

Человек.

Вот он,

мертвый,

на проволочном заграждении,

озаряемый вспышками взрывов,

со сквозною дырою с кулак в груди,

там,

где очередь провизжала,

сердце вырвав...

Вот он,

роется в мусорном чане,

бездомный,

среди небоскребов холодного города,

разделяет объедки с крысами и бродячими псами -

он,

Человек,

который "звучит гордо"!

Вот он,

молится им же выдуманным фальшивым богам,

глухим,

равнодушным,

жестоким,

пред алтарями,

воздвигнутыми во славу пустоте,

бьется, подобно пытаемым электрическим током...

Откуда у многих это нежелание думать, этот страх быть Человеком? Быть Человеком. А что это значит? " А человек он был..." "И создал Он человека по образу и подобию своему". Он создал, Творец. По образу и подобию своему. Значит, Человек должен быть Творцом, иначе он предает в себе Главное. Кто-то называет это Главное Богом...

Бог... Он, Кот, умрет закоренелым атеистом. Потому что для него неприемлем образ Вседержителя, у которого "все в руках Божьих". Если все - в Его руках, то за что же отвечаешь ты сам, Человек? Но если на­зывать Богом то Главное, то Святое, что должно быть в каждой живой ду­ше, в которой Свет не покорился Тьме - тогда, пожалуй, он, Кот, гораз­до религиознее тех, кто регулярно бьет поклоны, ставит свечи и вымали­вает себе прощение непонятно у кого.

Как там сказано у Апостола Иакова? "Что проку, братия мои, если кто говорит, что имеет веру, а дел не имеет? Может ли такая вера спас­ти его?... Ибо, как тело мертво без духа, так и вера без дел мертва." Будь он, Кот, священником, он бы именно это и проповедовал.

Кот попробовал представить себя священником и усмехнулся. Какой уж из него священник - ни тебе кротости, ни смирения. Да и вообще, где это видано - кот в сутане. За такую идею во время оно можно было бы и на костер угодить.

Впрочем, он и без того уже в некотором роде угодил на костер - паленой шерстью так и разит. И чертовски ломит спину и лапу.

Кот попытался устроиться поудобнее на каменном полу, отыскивая наименее болезненное положение. Вот так, вроде бы, терпимо. Только шею ломит... А так - уже почти не ломит.

Интересно, когда за ним придут - в последний раз? Впрочем, какая разница. Ему умирать не стыдно. У его Веры были Дела...

Наша кровь драгоценнее золота.

Если Родина потребует,

мы отдадим ее всю, до последней капли...

       Кто он, тот, кто оставил эту безымянную надпись на стене тюремной камеры на острове Пуло-Кондор? Мы тоже сражались за Родину... Оскорбленную, униженную, разорванную на куски алчными негодяями - ради влас­ти. Сволочи, боже мой, какие же сволочи! Сколько крови пролито по их вине, сколько оборвано жизней, сколько детей не появилось на свет - Музыкантов и Пекарей, Поэтов и Пахарей, Физиков и Корабелов...

А на нас, тех, кто не захотел отречься от Родины и данной ей при­сяги, смотрели, как на дурачков - сколько вас, разве вы не видите, у кого сегодня сила, на что вы надеетесь, "что вы хотите всем этим дока­зать"? Как-будто мы действительно хотели что-то "доказать". Но Го Можо уже сказал все задолго до нас:

Вставай и знай: ничтожна жизнь,

когда, чтоб быть живым,

теряешь принципы и честь,

идя путем кривым!

Нет. Должен быть кто-то, кто скажет "Нет!" всей этой сволочи. Да­же если это будет стоить ему жизни.

Интересно, что за казнь устроит ему герцог Сурский? Хорошо бы, конечно, к расстрелу - все же как-то почетно. Хотя вряд ли, слишком много чести для какого-то кота. Котов обычно топят в пруду. Бр-р-р! Он уже раза два тонул и это, конечно, было не слишком приятно. Но в этом "ресторане" не он, Кот, будет заказывать...

Хорошо бы Плутишка ничего не узнала - пропал себе Кот и пропал, и все...

 

Узнав, что меня не стало, не называй мое имя -

ты можешь спугнуть мою смерть, отдалить желанный покой.

Твой голос - звон колокольный, все чувства мои будивший,

может, как луч фонарный, мой след в тумане сыскать...

Это стихи Роке... Он давно погиб, Роке, а стихи его остались и Кот их помнит, и значит - Роке продолжает жить...

Кот улыбнулся. Дураки! Они думают, что если заперли его в одиноч­ной камере, то он тут один! Нет, они просчитались! Он здесь не один. С ним здесь все те, кого он помнит, живые и мертвые - те, кто был для него примером и опорой - и в лучшие дни, и в худшие. Его друзья и те, кого он никогда в жизни не видел, но о которых знал - и они были рядом с ним.

Где-то сейчас Альтерэго? Они не взяли его, эти сволочи, не взяли! И он будет сражаться, даже если останется последним солдатом на этой горькой, преданной земле...

Они не взяли его! Кот тихо рассмеялся и тут же стиснул зубы - спину свело болью. Впрочем, это мелочь - спина. Подумаешь тоже... Ме­дика пытали куда страшнее.

А вот интересно было бы посмотреть на физиономию герцога Сурско­го, если б тот узнал, что он, Кот, сейчас счастлив. Да, да - счастлив! И не только потому, что умирает за Стоящее Дело. Он вообще очень счастливый Кот. Впрочем, все это, видимо, где-то за пределами понима­ния герцога Сурского и многих других тоже. Они спутали счастье с до­вольством и никогда не узнают, какое оно, счастье. И рассказывать им об этом - все равно, что толковать о радуге слепому от рождения. А он, Кот, знает...

Ему вспомнился Торнский мост, как они втроем лежали за горящим танком лейтенанта Грэя, кусая кулаки от бессилия, и вдруг услышали за спиной рев мотора. Танк Лема он узнал сразу - старая машина, черная, как ночь. У него перехватило горло и в глазах на несколько мгновений все стало зыбким и нечетким, но это было - счастье. И они, все трое, поднялись в полный рост... И потом, когда они мчались, крича, за тан­ком, гоня ненавистного врага - это тоже было счастье...

          Но разве только это? Вовсе нет! Гораздо больше было совсем других минут - в счастливых, мирных городах, когда удавалось что-нибудь СДЕЛАТЬ, когда на чьем-то лице улыбка сменяла печаль или слезы. И были  друзья, много друзей, и все - настоящие. И еще, конечно же, была Самая лучшая на свете Плутишка, и он был ужасно счастливым Котом всякий раз, когда ее  видел.  И когда она держалась за его лапу или трепала его за

уши, он тоже был счастливым Котом.  И когда она его воспитывала, выго­варивая ему за "несносные кошачьи манеры" - он тоже был счастлив.

Вот если бы она была здесь, он ни за что не признался бы ей, что ему больно, а вовсе даже наоборот - показал бы ей язык и сочинил бы смешную дразнилку. И ему в самом деле уже не было бы больно - как во­обще можно думать о какой-то спине, если видишь Самую лучшую на свете Плутишку?!

Быть счастливым совсем не сложно -

          Просто надо за руки взяться

          И под летний веселый дождик

          Убежать с тобою вдвоем,

           Босиком пробежать по лужам,

По ручьям, что навстречу мчатся,

           Улыбаясь встречным прохожим

     Под пронизанным солнцем дождем...

Однажды в том Городе, где живет Плутишка - только он тогда еще не знал, что она там живет - Кот угодил под сильнейший июльский ливень. Он спрятался в ближайший подъезд и стал наблюдать. Всякий ведь знает, что смотреть на летний ливень ужасно интересно - особенно, если сам ты при этом остаешься сухим.

Этот пронизанный солнцем ливень был такой сильный, что вода кати­лась по мостовой вровень с тротуарами и машины мчались по ней, вздымая буруны, как гоночные катера.

Мимо подъезда, где сидел Кот, прошлепали двое босых парней в за­катанных до колен джинсах, неся в руках снятые рубашки и кеды. Потом пробежали, смеясь, две девчонки с прилипшими к лицам волосами, в мок­рых насквозь платьях, размахивая сброшенными босоножками. Следом важно прошествовал какой-то дядька в черном плаще и желтой соломенной шляпе. Под плащом были закатанные до колен брюки и босые ноги, а ботинки дядька держал в заложенных за спину руках. Вид у него был очень серь­езный и потому ужасно смешной.

Кот смотрел и завидовал. Он бы, конечно, тоже так хотел, но у не­го с собою были письма со Сказочной Почты, а они от этого размокли бы... Но все равно было очень хорошо!

Интересно, где сейчас Плутишка и что делает... Как хорошо было бы вместе с нею снова оказаться в Веселом Замке Королевы и слушать, лежа у камина, как Плутишка играет на лютне и поет. Ему всегда очень нрави­лось, как поет Плутишка. Вот был бы у него, Кота, замечательный голос! Он бы тогда тоже пел и на лютне играл, и больше нравился бы Плутиш­ке...

Думая об этом, Радужный Кот незаметно уснул. Снилась ему, конечно же, Плутишка.  Как они вдвоем гуляют под цветущими каштанами в столице Минланда...

Радужный Кот спал и улыбался во сне.